Метаданни

Данни

Включено в книгите:
Оригинално заглавие
Война и мир, –1869 (Обществено достояние)
Превод от
, (Пълни авторски права)
Форма
Роман
Жанр
Характеристика
Оценка
5,8 (× 81 гласа)

Информация

Сканиране
Диан Жон (2011)
Разпознаване и корекция
NomaD (2011-2012)
Корекция
sir_Ivanhoe (2012)

Издание:

Лев Николаевич Толстой

Война и мир

Първи и втори том

 

Пето издание

Народна култура, София, 1970

 

Лев Николаевич Толстой

Война и мир

Издательство „Художественная литература“

Москва, 1968

Тираж 300 000

 

Превел от руски: Константин Константинов

 

Редактори: Милка Минева и Зорка Иванова

Редактор на френските текстове: Георги Куфов

Художник: Иван Кьосев

Худ. редактор: Васил Йончев

Техн. редактор: Радка Пеловска

 

Коректори: Лиляна Малякова, Евгения Кръстанова

Дадена за печат на 10.III.1970 г. Печатни коли 51¾

Издателски коли 39,33. Формат 84×108/32

Издат. №41 (2616)

Поръчка на печатницата №1265

ЛГ IV

Цена 3,40 лв.

 

ДПК Димитър Благоев — София

Народна култура — София

 

 

Издание:

Лев Николаевич Толстой

Война и мир

Трети и четвърти том

 

Пето издание

Народна култура, 1970

 

Лев Николаевич Толстой

Война и мир

Тома третий и четвертый

Издателство „Художественная литература“

Москва, 1969

Тираж 300 000

 

Превел от руски: Константин Константинов

 

Редактори: Милка Минева и Зорка Иванова

Редактор на френските текстове: Георги Куфов

Художник: Иван Кьосев

Худ. редактор: Васил Йончев

Техн. редактор: Радка Пеловска

Коректори: Лидия Стоянова, Христина Киркова

 

Дадена за печат на 10.III.1970 г. Печатни коли 51

Издателски коли 38,76. Формат 84X108/3.2

Издат. №42 (2617)

Поръчка на печатницата №1268

ЛГ IV

 

Цена 3,38 лв.

 

ДПК Димитър Благоев — София, ул. Ракитин 2

Народна култура — София, ул. Гр. Игнатиев 2-а

История

  1. — Добавяне

Метаданни

Данни

Година
–1869 (Обществено достояние)
Език
Форма
Роман
Жанр
Характеристика
Оценка
6 (× 2 гласа)

История

  1. — Добавяне

XIX

Кой от русите, като е чел описанията на последния период от кампанията през 1812 година, не е изпитвал тежкото чувство на раздразнение, незадоволеност и неяснота? Кой не си е задавал въпросите как не са заловили, как не са унищожили всички французи, когато цели три армии, по-големи на брой от тях, ги бяха обкръжили, когато разстроените французи, които гладуваха и замръзваха, се предаваха на цели тълпи, когато (както ни разправя историята) целта на русите е била тъкмо тая — да спрат, да отрежат и да вземат в плен всички французи?

Как така руската войска, която, когато бе по-слаба по брой от френската, даде Бородинското сражение, как така тая войска, обкръжила от три страни французите, с цел да ги залови, не постигна целта си? Нима французите имаха такова голямо предимство при нас, че след като ги бяхме обкръжили с превъзхождащи сили, не можахме да ги надвием? Как можа да се случи това?

Историята (оная, която се нарича с това име), отговаряйки на тия въпроси, казва, че това станало, защото Кутузов и Тормасов, и Чичагов, и тоя, и оня не направили тия и тия маньоври.

Но защо те не са направили тия маньоври? Защо, ако бяха виновни, че не е била достигната предварително поставената цел — защо не ги съдиха и наказаха? Но дори да се допусне, че виновни за неуспеха на русите бяха Кутузов и Чичагов, и др., не може все пак да се разбере защо и при ония условия, в които бяха руските войски при Красное и при Березина (в двата случая русите бяха с по-големи сили), защо не бе пленена френската войска с маршалите, кралете и императора, когато целта на русите е била тая?

Обяснението на това странно явление с туй (както правят руските военни историци), че Кутузов е попречил на нападението, е неоснователно, защото ние знаем, че волята на Кутузов не можа да удържи войските от нападенията при Вязма и при Тарутино.

Защо руската войска, която с много по-малки сили при Бородино спечели победа над неприятеля, който бе в пълната си сила, при Красное и при Березина, когато тя бе с превъзхождащи сили, е могла да бъде победена от разстроените тълпи на французите?

Ако целта на русите е била да отрежат и хванат в плен Наполеон и маршалите и ако тая цел не е била постигната и всичките опити за постигането на тая цел всеки път са били осуетявани по най-позорен начин, то последният период на кампанията съвсем справедливо се изтъква от французите като редица победи и съвсем несправедливо се представя от руските историци за победоносен.

Руските военни историци, доколкото логиката е задължителна за тях, без да щат, стигат до това заключение и въпреки лиричните излияния за мъжеството и предаността и т.н., без да щат, трябва да признаят, че отстъплението на французите от Москва е редица победи на Наполеон и поражения на Кутузов.

Но като се остави съвсем настрана народното самолюбие, чувствува се, че това заключение съдържа в себе си противоречие, тъй като редицата победи на французите ги докара до пълно унищожение, а редицата поражения на русите ги доведе до пълно унищожение на врага и до очистване на отечеството им.

Изворът на това противоречие е обстоятелството, че историците, които изучават събитията по писмата на монарсите и генералите, по релации, рапорти, планове и пр., предполагат, че имало една неистинска, никога несъществуваща цел в последния период на войната през 1812 година — цел, която била уж да се отреже и залови Наполеон с маршалите и армията му.

Такава цел никога не е имало и не е могло да има, защото тя нямаше смисъл и постигането й бе съвсем невъзможно.

Тая цел нямаше никакъв смисъл, първо, защото разстроената Наполеонова армия бягаше от Русия с всичката възможна бързина, тоест изпълняваше тъкмо онова, което можеше да желае всеки русин. За какво трябваше да се извършват различни операции срещу французите, които бягаха колкото можеха по-бързо?

Второ, безсмислено бе да се изпречваш на пътя на хора, които са насочили цялата си енергия към бягство.

Трето, безсмислено бе да губиш войски за унищожаването на френските армии, които без външни причини се унищожаваха в такава прогресия, че без всякакво преграждане на пътя не можаха да прехвърлят през границата повече от онова, което прехвърлиха през месец декември, тоест една стотна от цялата войска.

Четвърто, безсмислено бе желанието да се пленят императорът, кралете, херцозите — хора, пленяването на които до крайна степен би затруднило действията на русите, както признаваха това най-изкусните дипломати от онова време (J. Maistre и други). Още по-безсмислено бе желанието да се заловят френски корпуси, когато нашите войски се бяха стопили наполовина до Красное, а за корпусите пленници трябваше да се отделят дивизии за стража и когато нашите войници не винаги получаваха пълно продоволствие и пленниците, които дотогава бяха взети, мряха вече от глад.

Целият дълбокомислен план да се отреже и залови Наполеон с армията му би приличал на плана на градинаря, който, след като е изгонил от зеленчуковата си градина изпотъпкалия лехите му добитък, би изтичал до портата и би почнал да бие по главите добитъка. Единственото, което би могло да се каже за оправдание на градинаря, е, че той много се е ядосал. Но за съставителите на проекта не би могло да се каже дори и това, защото не те бяха пострадали от изтъпканите лехи.

Но освен че отрязването на Наполеон с армията беше безсмислено, то беше и невъзможно.

Невъзможно бе, първо, защото, щом от опита се вижда, че придвижването на една колона на пет версти в едно сражение никога не съвпада е плановете, то вероятността, че Чичагов, Кутузов и Витгенщайн щяха да се съберат навреме в определеното място, беше толкова незначителна, че се равняваше на невъзможност; така мислеше и Кутузов, който още като получи плана, каза, че диверсиите на големи разстояния не донасят желаните резултати.

Второ, невъзможно беше, защото, за да се парализира оная сила на инерцията, с която се движеше назад войската на Наполеон, трябваха неизмеримо повече войски, отколкото имаха русите.

Трето, невъзможно беше, защото военната дума „да се отреже“ няма никакъв смисъл. Може да се отреже къс хляб, но не армия. Да се отреже армия — да се прегради пътят й, — е абсолютно невъзможно, защото наоколо винаги има много място, дето може да се избиколи, и има нощ, през която нищо не се вижда, и в това военните учени биха могли да се уверят дори само от примерите с Красное и Березина. А да вземеш в плен, е абсолютно невъзможно, ако тоя, когото пленяваш, не се съгласи на това, както не може да се хване лястовица, макар че можеш да я уловиш, когато кацне на ръката ти. Можеш да плениш човек, който се предава, както немците, по правилата на стратегията и тактиката. Но френските войски съвсем основателно не намираха това за удобно, тъй като еднаква смърт — от глад и студ — ги очакваше и при бягство, и в плен.

Четвърто, и най-главно, това беше невъзможно, защото никога, откак свят светува, не бе имало война при такива страшни условия, при каквито се водеше тя през 1812 година, и за преследването на французите руските войски бяха напрегнали всичките си сили и не можеха да сторят нещо повече, без сами да се унищожат.

При движението на руската армия от Тарутино до Красное излязоха от строя петдесет хиляди болни и изостанали, тоест брой, равен на населението на голям губернски град. Половината хора на армията излязоха от строя без сражение.

И тъкмо за тоя период на кампанията, когато без ботуши и кожуси, с непълно продоволствие, без водка, войските по цели месеци нощуват в снега при минус петнадесет градуса; когато денят е само седем-осем часа, а останалото е нощ, през което време дисциплината не може да влияе; когато, не както в сражение — за няколко часа само хората биват вкарвани в областта на смъртта, дето вече няма дисциплина, а когато по месеци хората живеят, като всеки миг се борят срещу смърт от глад и студ; когато в един месец загива половината армия — тъкмо за тоя период от кампанията историците ни разправят как Милорадович трябвало да направи флангов марш там и там, а Тормасов — оттатък, и как Чичагов трябвало да се придвижи нататък (да се придвижи в сняг над коленете), и как оня отхвърлил и отрязал и т.н. и т.н.

Русите, които наполовина умираха, сториха всичко, което можеше и което трябваше да се стори за постигане на целта, достойна за народа, и те не са виновни, че други руси, които седяха в топли стаи, мислеха да направят нещо, което бе невъзможно.

Цялото това странно, неразбираемо днес противоречие на фактите с описанието на историята произлиза само защото историците, които са писали за това събитие, писаха история на прекрасните чувства и на думите на някои генерали, а не история на събитията.

На тях им се струват интересни думите на Милорадович, наградите, които е получил тоя и оня генерал, и намеренията на тия генерали; а въпросът за петдесетте хиляди, които, останаха по болниците и в гробовете, дори не ги интересува, защото те не са предмет на тяхното проучване.

А достатъчно е само човек да остави проучванията на рапортите и генералните планове и да се вдълбочи в движението на стотиците хиляди хора, които са взели пряко, непосредно участие в събитията, и всички въпроси, които преди това са изглеждали неразрешими, получават изведнъж по извънредно лек и прост начин несъмнено разрешение.

Целта да се отреже Наполеон заедно с армията му никога не е съществувала освен във въображението на няколко десетки хора. Тя не можеше да съществува, защото беше безсмислена и постигането й бе невъзможно.

Целта на народа беше една: да очисти земята си от нашествието. Тая цел се постигаше, първо, сама по себе си, тъй като французите бягаха и затуй трябваше само да не се спира тяхното движение. Второ, тая цел се постигаше с действията на народната война, която унищожаваше французите, и, трето, с това, че голяма руска армия вървеше след французите, готова да употреби сила, в случай че французите спрат.

Руската армия трябваше да действува така, както действува камшикът върху тичащо животно. И опитният водач знаеше, че най-изгодно е да държи камшика дигнат, а не да шиба по главата тичащото животно.

Глава XIX

Кто из русских людей, читая описания последнего периода кампании 1812 года, не испытывал тяжелого чувства досады, неудовлетворенности и неясности. Кто не задавал себе вопросов: как не забрали, не уничтожили всех французов, когда все три армии окружали их в превосходящем числе, когда расстроенные французы, голодая и замерзая, сдавались толпами и когда (как нам рассказывает история) цель русских состояла именно в том, чтобы остановить, отрезать и забрать в плен всех французов.

Каким образом то русское войско, которое, слабее числом французов, дало Бородинское сражение, каким образом это войско, с трех сторон окружавшее французов и имевшее целью их забрать, не достигло своей цели? Неужели такое громадное преимущество перед нами имеют французы, что мы, с превосходными силами окружив, не могли побить их? Каким образом это могло случиться?

История (та, которая называется этим словом), отвечая на эти вопросы, говорит, что это случилось оттого, что Кутузов, и Тормасов, и Чичагов, и тот-то, и тот-то не сделали таких-то и таких-то маневров.

Но отчего они не сделали всех этих маневров? Отчего, ежели они были виноваты в том, что не достигнута была предназначавшаяся цель, — отчего их не судили и не казнили? Но, даже ежели и допустить, что виною неудачи русских были Кутузов и Чичагов и т. п., нельзя понять все-таки, почему и в тех условиях, в которых находились русские войска под Красным и под Березиной (в обоих случаях русские были в превосходных силах), почему не взято в плен французское войско с маршалами, королями и императорами, когда в этом состояла цель русских?

Объяснение этого странного явления тем (как то делают русские военные историки), что Кутузов помешал нападению, неосновательно потому, что мы знаем, что воля Кутузова не могла удержать войска от нападения под Вязьмой и под Тарутиным.

Почему то русское войско, которое с слабейшими силами одержало победу под Бородиным над неприятелем во всей его силе, под Красным и под Березиной в превосходных силах было побеждено расстроенными толпами французов?

Если цель русских состояла в том, чтобы отрезать и взять в плен Наполеона и маршалов, и цель эта не только не была достигнута, и все попытки к достижению этой цели всякий раз были разрушены самым постыдным образом, то последний период кампании совершенно справедливо представляется французами рядом побед и совершенно несправедливо представляется русскими историками победоносным.

Русские военные историки, настолько, насколько для них обязательна логика, невольно приходят к этому заключению и, несмотря на лирические воззвания о мужестве и преданности и т. д., должны невольно признаться, что отступление французов из Москвы есть ряд побед Наполеона и поражений Кутузова.

Но, оставив совершенно в стороне народное самолюбие, чувствуется, что заключение это само в себе заключает противуречие, так как ряд побед французов привел их к совершенному уничтожению, а ряд поражений русских привел их к полному уничтожению врага и очищению своего отечества.

Источник этого противуречия лежит в том, что историками, изучающими события по письмам государей и генералов, по реляциям, рапортам, планам и т. п., предположена ложная, никогда не существовавшая цель последнего периода войны 1812 года, — цель, будто бы состоявшая в том, чтобы отрезать и поймать Наполеона с маршалами и армией.

Цели этой никогда не было и не могло быть, потому что она не имела смысла, и достижение ее было совершенно невозможно.

Цель эта не имела никакого смысла, во-первых, потому, что расстроенная армия Наполеона со всей возможной быстротой бежала из России, то есть исполняла то самое, что мог желать всякий русский. Для чего же было делать различные операции над французами, которые бежали так быстро, как только они могли?

Во-вторых, бессмысленно было становиться на дороге людей, всю свою энергию направивших на бегство.

В-третьих, бессмысленно было терять свои войска для уничтожения французских армий, уничтожавшихся без внешних причин в такой прогрессии, что без всякого загораживания пути они не могли перевести через границу больше того, что они перевели в декабре месяце, то есть одну сотую всего войска.

В-четвертых, бессмысленно было желание взять в плен императора, королей, герцогов — людей, плен которых в высшей степени затруднил бы действия русских, как то признавали самые искусные дипломаты того времени (J. Maistre и другие). Еще бессмысленнее было желание взять корпуса французов, когда свои войска растаяли наполовину до Красного, а к корпусам пленных надо было отделять дивизии конвоя, и когда свои солдаты не всегда получали полный провиант и забранные уже пленные мерли с голода.

Весь глубокомысленный план о том, чтобы отрезать и поймать Наполеона с армией, был подобен тому плану огородника, который, выгоняя из огорода потоптавшую его гряды скотину, забежал бы к воротам и стал бы по голове бить эту скотину. Одно, что можно бы было сказать в оправдание огородника, было бы то, что он очень рассердился. Но это нельзя было даже сказать про составителей проекта, потому что не они пострадали от потоптанных гряд.

Но, кроме того, что отрезывание Наполеона с армией было бессмысленно, оно было невозможно.

Невозможно это было, во-первых, потому что, так как из опыта видно, что движение колонн на пяти верстах в одном сражении никогда не совпадает с планами, то вероятность того, чтобы Чичагов, Кутузов и Витгенштейн сошлись вовремя в назначенное место, была столь ничтожна, что она равнялась невозможности, как то и думал Кутузов, еще при получении плана сказавший, что диверсии на большие расстояния не приносят желаемых результатов.

Во-вторых, невозможно было потому, что, для того чтобы парализировать ту силу инерции, с которой двигалось назад войско Наполеона, надо было без сравнения большие войска, чем те, которые имели русские.

В-третьих, невозможно это было потому, что военное слово отрезать не имеет никакого смысла. Отрезать можно кусок хлеба, но не армию. Отрезать армию — перегородить ей дорогу — никак нельзя, ибо места кругом всегда много, где можно обойти, и есть ночь, во время которой ничего не видно, в чем могли бы убедиться военные ученые хоть из примеров Красного и Березины. Взять же в плен никак нельзя без того, чтобы тот, кого берут в плен, на это не согласился, как нельзя поймать ласточку, хотя и можно взять ее, когда она сядет на руку. Взять в плен можно того, кто сдается, как немцы, по правилам стратегии и тактики. Но французские войска совершенно справедливо не находили этого удобным, так как одинаковая голодная и холодная смерть ожидала их на бегстве и в плену.

В-четвертых же, и главное, это было невозможно потому, что никогда, с тех пор как существует мир, не было войны при тех страшных условиях, при которых она происходила в 1812 году, и русские войска в преследовании французов напрягли все свои силы и не могли сделать большего, не уничтожившись сами.

В движении русской армии от Тарутина до Красного выбыло пятьдесят тысяч больными и отсталыми, то есть число, равное населению большого губернского города. Половина людей выбыла из армии без сражений.

И об этом-то периоде кампании, когда войска без сапог и шуб, с неполным провиантом, без водки, по месяцам ночуют в снегу и при пятнадцати градусах мороза; когда дня только семь и восемь часов, а остальное ночь, во время которой не может быть влияния дисциплины; когда, не так как в сраженье, на несколько часов только люди вводятся в область смерти, где уже нет дисциплины, а когда люди по месяцам живут, всякую минуту борясь с смертью от голода и холода; когда в месяц погибает половина армии, — об этом-то периоде кампании нам рассказывают историки, как Милорадович должен был сделать фланговый марш туда-то, а Тормасов туда-то и как Чичагов должен был передвинуться туда-то (передвинуться выше колена в снегу), и как тот опрокинул и отрезал, и т. д., и т. д.

Русские, умиравшие наполовину, сделали все, что можно сделать и должно было сделать для достижения достойной народа цели, и не виноваты в том, что другие русские люди, сидевшие в теплых комнатах, предполагали сделать то, что было невозможно.

Все это странное, непонятное теперь противоречие факта с описанием истории происходит только оттого, что историки, писавшие об этом событии, писали историю прекрасных чувств и слов разных генералов, а не историю событий.

Для них кажутся очень занимательны слова Милорадовича, награды, которые получил тот и этот генерал, и их предположения; а вопрос о тех пятидесяти тысячах, которые остались по госпиталям и могилам, даже не интересует их, потому что не подлежит их изучению.

А между тем стоит только отвернуться от изучения рапортов и генеральных планов, а вникнуть в движение тех сотен тысяч людей, принимавших прямое, непосредственное участие в событии, и все, казавшиеся прежде неразрешимыми, вопросы вдруг с необыкновенной легкостью и простотой получают несомненное разрешение.

Цель отрезывания Наполеона с армией никогда не существовала, кроме как в воображении десятка людей. Она не могла существовать, потому что она была бессмысленна, и достижение ее было невозможно.

Цель народа была одна: очистить свою землю от нашествия. Цель эта достигалась, во-первых, сама собою, так как французы бежали, и потому следовало только не останавливать это движение. Во-вторых, цель эта достигалась действиями народной войны, уничтожавшей французов, и, в-третьих, тем, что большая русская армия шла следом за французами, готовая употребить силу в случае остановки движения французов.

Русская армия должна была действовать, как кнут на бегущее животное. И опытный погонщик знал, что самое выгодное держать кнут поднятым, угрожая им, а не по голове стегать бегущее животное.